Кастанеда форум Original

Объявление

Добро пожаловать на «Кастанеда форум Original»!
WWW.CCASTANEDA.RU - архив материалов из мира Карлоса Кастанеды.
Для Вашего удобства предусмотрены: поиск Яндекса и поиск форума.
Действует Telegram канал форума Голос Духа.
Telegram канал с новыми переводами от участника форума
WWW.CCASTANEDA.RU
Архив материалов из мира Кастанеды.
Активные темы | Поиск форума

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Кастанеда форум Original » #Критика и разоблачения » Ричард де Милль » 43. Ричард де Милль. Портрет аллегориста


43. Ричард де Милль. Портрет аллегориста

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

Часть V. Постижение Кастанеды (Отрывок из книги "Записки о доне Хуане")

42. Ричард де Милль. Беседы с Йоавимой

43. Ричард де Милль. Портрет аллегориста

“Корреспондент журнала “Тайм” Сандра Бертон провела в беседах с Кастанедой много часов, и он казался ей привлекательным, стремящимся к сотрудничеству и убедительным — но лишь до определенного момента… В продолжение бесед Кастанеда предложил несколько версий своей жизни, которые непрестанно изменялись по мере того, как Бертон представляла ему факты того, что рассказываемое им не выдерживает проверки на реальных данных…”

Я думаю, что когда-нибудь будет написана подробная биография Карлоса Кастанеды. Мне бы хотелось ее прочесть, но не хотелось бы ее писать. Биографу придется провести продолжительное время в Перу, пытаясь добиться отзывчивости от семейства Арана, которое пока что не проявило никаких ее признаков. Ему придется тщательно изучить архивные записи в Лиме и Кахамарке и переговорить со множеством местных жителей, знавших Кастанеду младенцем, ребенком, юношей и мужем. Учитывая обычную латиноамериканскую скрытность в отношении семейных и личных вопросов, неплохой биограф получился бы из перуанца, долгое время знакомого с этой семьей. Однако жизнь показывает, что самих перуанцев Кастанеда не очень-то интересует, так что подобные надежды представляются тщетными.

Другим требованием к созданию удачной биографии являются санкции на ее написание. Не получившие подобных полномочий биографы сталкиваются с самыми разнообразными сложностями. Они не могут получить доступ к некоторым записям и интервью. Их издатели беспокоятся о правовой стороне дела. Результату не хватает тех признаков, которые придают покупателю уверенность в подлинности приобретаемого товара. Чье же согласие будет достаточным в данном случае? Очевидным ответом будет согласие со стороны Кастанеды, но это совершенно неверно.

Полномочия, предоставленные Кастанедой, окажутся еще хуже, чем их полное отсутствие. Как может человек, построивший свою личную и общественную карьеру на искажении подлинных материалов и создании фальшивых записей, кого-нибудь уполномачивать? Разумеется, это невозможно. Кто же еще может дать такое согласие? Его наследники, но надеятся на их активность при его жизни бессмысленно из-за его неистощимой энергичности. К тому времени, как он покинет этой мир и присоединится к Дону Хуану под пятитысячефутовым куполом, доступность перуанских архивов и существование живых свидетелей его жизни станет совершенно сомнительной.

Я расписываю всю это, чтобы объяснить, что эта статья не является биографией Карлоса Кастанеды. Это его портрет. Основная разница заключается в том, что приведенные здесь биографические данные неполны, никем не санкционированы и наверняка во многих случаях неточны. Я могу лишь заверить, что они более достоверны, чем любая версия, представленная самим Кастанедой, тем не менее во многих случаях остаются гипотетическими предположениями. Чтобы оградить вас от скуки во время чтения различных повторений типа “он рассказывает”, “она вспоминает” и “наиболее вероятно, что”, я собираюсь излагать все просто, на уровне заявлений, даже в тех случаях, когда свидетельские показания скудны или их можно по-разному интерпретировать.

Это делается для облегчения чтения, но следует помнить, что многие из этих утверждений могут быть поправлены при дальнейших исслдованиях и появлении более точных данных. Целью этой статьи, как и всех статей в этом сборнике, является представить подлинный образ Кастанеды, хотя иногда я не могу доказать, что какие-то его части действительно подлинны. Я расскажу то, в чем убежден, а вы сами будете решать, прав ли я. Чтобы помочь вам в этом, я продолжу свою практику дословного и насколько возможно полного цитирования, хотя некоторые источники моей информации пожелали остаться анонимными, и я обязан соблюдать эти требования. Поскольку читатели не любят безымянных действующих лиц, иногда я буду использовать псевдонимы. Как и раньше в моих статьях, “Карлос” является героем историй, которые я считаю выдуманными, а “Арана” и “Кастанеда” — людьми, которых я считаю реально существующими.

Некоторые свидетельства относятся к до сей поры неосвещенным подробностям жизни Кастанеды. Является ли это вторжением в личную жизнь? Это можно было бы так расценивать, если бы Кастанеда был замкнутым человеком, каким его часто описывают, но я думаю, что он совершенно не замкнутый человек, поскольку он обнародовал множество фактов своей личной жизни в своих книгах и интервью. Критик или биограф не обязан рассматривать все его противоречивые автобиографические утверждения действительно выдуманными или освобождаемыми от публичного обсуждения.

Полная неуловимость не может стать основой для изложения фактов. Сделав общедоступным то, что, как предполагается, составляет сущность его жизни, Кастанеда уже не может требовать соблюдения тайн своей личной жизни от биографов или критиков. Все могут прочитать, например, как Карлос потерял очень дорогую ему блодинку из-за своей настойчивой привязанности к ней. Несмотря на то, что я сомневаюсь в существовании этой женщины, я вполне могу поверить, что Кастанеда разрушил свои отношения с какой-то реальной женщиной по причине своей ненадежности. Когда я пишу о подобных вещах, я являюсь критиком-эссеистом, откликающимся на автобиографическую инициативу самого Кастанеды. Если он не желает появления подобных откликов, он мог бы сохранить в себе подобные предположительно реальные истории о блондинках и иже с ними.

Всем известно о маленьком мальчике Кастанеды, о том как его забрали — или покинули, в зависимости от варианта изложения, — и как сильно в связи с этим страдал Карлос. Этот маленький мальчик уже стал молодым человеком, и вполне возможно и уместно попытаться прояснить их семейные отношения. “Второе Кольцо Силы” обнаруживает, что у Карлоса был “ребенок женского пола”. В 1975 году Кастанеда представил множеству людей молодую женщину, называя ее своей дочерью. Описание отношений между Кастанедой и этой молодой женщиной поможет выявить некоторые поразительные черты его характера.

Так долго распространяясь обо всем этом, я, пожалуй, выражаю тот дискомфорт, который чувствую, копаясь в чужой личной жизни, какой бы открытой не сделал ее сам обладатель, поскольку эти свидетельства покажут его в менее благоприятном свете, чем его книги. Отсутствие необходимости проникать в подобные предметы является существенным преимуществом ученого-теоретика по сравнению с биографом-практиком. Описывая более достоверную историю жизни Кастанеды, чем та, которую рассказал он сам, я столкнулся со многими фактами и выводами, которые еще не были опубликованы, но я уверен, что разбираться с ними — моя обязанность.

Одна из наиболее интересных историй о нем была рассказана человеком, которого я посчитал ненадежным источником, поэтому я не привожу этот рассказ в статье. Показания, приведенные в этой работе, принадлежат людям, которым я доверяю, хотя никто из них не отличается идеальной точностью, и нет ни одного отчета, который был бы совершенно ясен и полон. Естественно, у меня не было и неисчерпаемого запаса времени на исчерпывающее изучение Кастанеды. Это лишь те подлинные данные о жизни Кастанеды, которые я успел собрать. В соединении с предыдущими 42 статьями этой книги, эта статья связана с тем, каким я его вижу.

Карлос Сезар Сальвадор Арана Кастаньеда родился в день Рождества 1925 года в излированном Андами городке Кахамарка, в котором за четыреста лет до этого солдаты Писарро задушили Короля Инков Атау Гуальпа. Сезар Арана Бурунгарай держал в этом городе ювелирную лавку. Хотя позже Кастанеда объявит кузину Люсию своей родной сестрой, малыш Арана был единственным ребенком в семье, что легко определяется по иллюстрации, на которой он прислонился к своей тетушке в окружении отца и матери. Из соображений внешнего сходства я заключил, что тетя является сестрой его отца.

В возрасте восьми месяцев Карлос произнес свое первое слово: “дьябло” — “дьявол”. Это меня совсем не удивляет — разумеется, это был Карлос, описываемый Кастанедой своей жене Маргарет. Восемь месяцев от роду — довольно ранний срок для подобных слов, так что следует все-таки заключить, что младенец Арана начал говорить несколько позже и произнес нечто достаточно невинное — например, “мама”. Мать Карлоса была “замкнутой, очень красивой и печальной, как декоративное украшение”. Она непрерывно жалуется на то, что у нее нет бриллиантового кольца.

Шестилетний Карлос отчаялся в своих попытках заставить ее говорить о чем-либо еще. В противоположность, мать маленького Араны выглядит не столь сложной личностью. Будучи замужем за владельцем ювелирной лавки, она наверняка могла позволить себе иметь кольцо с бриллиантами, если бы того захотела. Пока малыш Карлос катается на лодке в окрестной речушке, его печальная декоративная мамочка проводит тайные рандеву с каким-то молодым человеком, и таким образом, становится архетипом обманщицы и предательницы и занимает первую позицию в списке неверных женщин Кастанеды. Мать маленького Араны, впрочем, не дает никаких оснований для подобных подозрений.

“Воспоминания о матери для меня мучительны,” — признается Кастанеда, — “но проанализировав их, я понял, что никогда не любил ее. Осознание этого было ошеломляющим.” Можно усомниться в том, что маленький Арана никогда не любил свою мать, но раз Кастанеда утверждает это, пусть даже в псевдо-автобиографии, то наверное, его детские разочарования в матери временами оказывались достаточно сильными. Поэт Мендес из племени Яки обвинил Кастанеду в “продаже собственной матери”, однако за таким предательством, скорее всего, кроется желание наказать ее за ту недостаточную или неудовлетворительную любовь, которую он ощущал как “огромную тягость”.

Образ отца Кастанеды меньше пострадал от искажений, чем портрет его матери. Отец Карлоса — профессор литературы, “не написавший ни строчки”, ученый, “вообще не разговаривавший с теми, кто не читал Платона”. Подобное писание кажется совершенно неуместным по отношению к ювелиру и мастеру золотых часов из отдаленного горного городка, но как оказалось, в свое время Сезар Арана с триумфом прошел экзамены по свободному искусству в Сан-Маркосе, старейшем университете Южной Америки.

Он закончил жизнь ремесленником и владельцем магазина не из-за недостатка интеллектуальных способностей или интереса к умственной деятельности, но оттого, что не выдержал испытания соблазнами богемы и растерял свои научные перспективы в бурной столичной жизни в компании художников и тореадоров в Лиме. Таким образом, он вполне может заслуживать аллегории неудачливого профессора. Что же насчет Платона? Это деталь тоже лишь слегка искажена. Обосновавшись в Кахамарке, Дон Сезар превратился в солидного семьянина, неутомимого шахматиста и верного поклонника Канта и Спинозы. Кабинетный мыслитель, он погряз в бесконечных рассуждениях об окончательном смысле жизни.

Когда он не созерцал бесконечность и не трудился в своей угрюмой лавке, он обсуждал высокие материи со своими друзьями из интеллектуального общества, которые считали его образованным культурным джентльменом, хотя он действительно никогда ничего не написал. “Тайм” говорит, что Кастанеда рассказывает о своих родителях с нежностью, сочувствием и легким презрением. Хотя его постоянно тянуло к отцу, вряд ли шестилетний мальчик мог найти удовольствие от общения с таким величественным и отдаленным человеком. Амбициозный юноша научился глумиться над провалом своего талантливого отца и стремиться к более великим достижениям в огромном мире, простирающимся за пределами Кахамарки. Преуспевающий автор вполне мог оглядываться на неудачи отца с жалостью.

В видении, описанном в “Учении Дона Хуана”, Карлос обнимает отца, изливая признания в любви и извинения, невысказанные в детстве, а затем наблюдает, как тень отца растворяется, оставляя своего сына в печали и раскаянии. Тем не менее, этот краткий приступ сыновьей преданности, оставляющий мало сомнений в том, что Кастанеда все-таки любил своего отца, сменяется тремя годами спустя “жалостью и презрением”, упоминаемыми в “Тайм”. Что же произошло с Сезаром Араной, что вызвало такие изменения в настроении его сына? В 1970 году, между “Учениями Дона Хуана” и “Отделенной реальностью”, Сезар Арана умер.

Хотя Кастанеда никогда официально не рассказывал о его смерти, он немедленно начал наказывать покойного. Отец, которому не удалось стать идеальным родителем, предстал перед публикой, обвиненный в научной незначительности, в обитании в “скучном стерильном мире”, в нерешительности, слабоволии, беспомощности и “непрерывном состоянии внутреннего отчаяния”. В обычном мире именно его сын был беспомощен — раз уж он призывает на помощь тень своего умершего отца — и исполнен отчаянием безвозвратной потери того, кому он никогда не признавался в любви и от которого так и не получил отзывов восхищения и гордости за своего сына. “На земле не было такой силы, которая могла бы заставить его изменить свое мнение”, — написал Кастанеда о своем отце через год после его смерти.

Покинувший отчий дом в 1950 году, эмигрировавший из Перу в 1951 году и отказавшийся от семейного имени, Кастанеда восстал против провинциальности и авторитета отца, демонстрируя свое низкое мнение о нем, однако он не оставил надежд когда-нибудь вернуться известным и возмужавшим, чтобы выразить ему свое уважение и восхищение. Эти мечты скончались вместе с отцом. Несколько авторов отмечали роль Дона Хуана как приемного отца, и между первой и второй книгами Дон Хуан превратился из холодного, угрюмого и зловещего отчима в теплого, игривого и относительно доброжелательного папочку — в такого, каким Кастанеда хотел бы видеть своего родного отца.

Карлос достаточно легко справлялся с игривостью Дона Хуана, но вот его теплота повергала его в затруднения. Когда Дон Хуан проявлял свою нежность, Карлоса это слишком отвлекало: “В его жесте проскользнули такие тепло и доброта, что мне показалось, он пытается восстановить мое доверие к нему. Я чувствовал себя полным идиотом и попытался скрыть свое смущение поисками своей ложки.” Как мог отец оказаться настолько неосмотрительным, чтобы умереть, не восстановив веру в него со стороны своего сына?

Писатель стыдливо раскрывает перед нами случайные признаки отеческой нежности: “Впервые Дон Хуан назвал меня своим маленьким другом. Это застало меня врасплох. Он заметил это и улыбнулся. В его голосе звучало огромное тепло и это заставило меня опечалиться. Я сказал ему, что был легкомысленным и действовал неумело, потому что это свойства моего характера; я сказал, что никогда не пойму его мира. Я был в полном замешательстве. Он приободрил меня и заявил, что я сделал все хорошо и правильно.” В своей сдержанной манере, Сезар Арана отвечал взаимностью на любовь сына.

Представим на мгновение младшего Арану, виновато стоящего перед старшим, который выговаривает ему за то, что он ведет себя совсем не как взрослый мальчик и занимается всякой чепухой, вместо того, чтобы размышлять над шахматной доской или философским трудом, как пристало настоящему джентльмену. Стремящийся убежать, не решающийся прервать отца, он не имеет возможности даже приблизиться к тому, чьей ласки ему хочется. Эта сцена переносится в пустыню Дона Хуана, в которой учитель отчитывает ученика “мягкими, но убийственными словами” за то, что тот прилагает не все свои силы к овладению магией.

Учитель, словно окаменевший, сидит в тени. Очевидно, что он способен сидеть там месте вечно. Пристыженный ученик не знает, что сказать в свое оправдание. Проходят часы. Наконец, ученик внутренне признает превосходство своего учителя, касается руки Дона Хуана и его захлестывают рыдания. Если бы только маленький мальчик мог сделать то же самое!

Теперь представим малыша Арана на одной из редких прогулок вместе с отцом. Дон Сезар идет размашистым шагом, а ребенок носится вокруг него, исследуя красоту окружающей природы. Оглянувшись, он видит, что Дон Сезар приостановился, ожидая его. Подбежав к отцу, он немедленно выслушивает нотацию о том, что нужно либо ходить, как все люди, либо вообще сидеть дома. В первые мгновения его душат слезы. Затем он овладевает собой и пытается поговорить с отцом. Дон Сезар ничего не отвечает, лишь улыбается сверху вниз, — и малыша Арану внезапно переполняет счастье.

“Мы ходили еще около часа,” — пишет Кастанеда, — “а потом направились домой. В какой-то момент я оказался далеко позади и Дону Хуану пришлось дожидаться, пока я его догоню… Он жестко сказал мне, что когда я хожу с ним, я должен наблюдать и перенимать его стиль ходьбы, или вообще не выходить с ним на пешие прогулки. “Я не могу дожидаться тебя, как ребенка.”— недовольно сказал он. Это заявление пристыдило меня и повергло в глубокое смущение. Как могло случиться, что такой старый человек ходит намного быстрее меня? Я считал себя сильным и крепким, и тем не менее ему приходилось ждать, пока я его догоню.”

Карлос последовал инструкциям Дона Хуана о правильном способе ходьбы и обнаружил, что теперь без труда идет в том же темпе. “Я чувствовал себя очень бодрым. Я был счастлив просто вот так бездумно шагать рядом с этим странным старым индейцем. Я попытался заговорить с ним и несколько раз спрашивал, покажет ли он мне растения пейота. Он только поглядывал на меня, но не сказал ни слова.”

Позже в этой аллегории Кастанеда перешел к трагической потере: “Мы оба — существа, собравшиеся умирать.” — мягко произнес Дон Хуан. — “У нас уже не осталось времени на то, чем мы занимались раньше.” Он сжал мою руку; его касание было теплым и дружеским, он словно заверял меня, что беспокоится и заботится обо мне.” Смерть Сезара Араны не означала, что он любил своего сына. Это было большим утешением.

В “Сказках о силе” Дон Хуан кладе руку на плечо Карлоса, который чувствует при этом “непреодолимое желание расплакаться”. Он признается, что боится того, что им придется расстаться навсегда. “Это наше последнее путешествие вместе.” — говорит Дон Хуан. Карлос ощутил, как что-то оборвалось у него внутри. “Есть много способов расставания,” — рассказывает ему Дон Хуан. — “Самый лучший, пожалуй, это сохранить отдельные радостные воспоминания. Например… ту теплоту, которую ты чувствовал, когда катал на плечах своего маленького мальчика…” Или, быть может, то счастье, которое иногда доводилось испытывать маленькому Аране, катаясь на плечах Дона Сезара.

Эти отрывки рассказывают, — как мне представляется, очень правдиво, — о том, с какой тоской Кастанеда вспоминает счастливые мгновения раннего детства. В возрасте шести лет, однако, в нем произошли какие-то изменения, с которыми не мог справиться никто, даже его отец, и которые позже будут описаны им как “отстранение” матери. Когда ему исполнилось восемь лет, он заявил женщине, нянчившей его с младенчества, Марии Каруапоме [ее имя в переводе с языка Кечуа означает “рыжая львица”]: “Я хочу быть знаменитым. Я хочу знать много языков.

Вот почему у меня такая большая голова.” Разумеется, каждый восьмилетний мальчик мечтает о свершениях, которые заставили бы гордиться его отца, но где и как собирался достичь славы малыш Арана? В Соединенных Штатах, рассказывая изысканные сказки о самом себе. Он готовился к этому еще в детстве. Однажды утром он сказал Донье Марии, что в США у него есть три сына. Она посчитала это очень смешным — маленький мальчик из Перу заявляет, что у него трое детей в Соединенных Штатах. У каждого из них было свое имя: одного звали Вилли. Имена остальных сыновей Донья Мария вспомнить не смогла.

Хотя культурная жизнь Кахамарки находилась, в основном, под влиянием Европы, ее оживляли окружающие индейские традиции. Маленький Арана жил в мире колдовства и духов. Курандеро лечили больных с помощью магии; один дом в Калье Дос де Майо был проклят полтергейстом; какого-то человека в одно и то же время видели и на площади, и возле моста. Малыш Арана слушал, как его отец Дон Сезар обсуждает подобные загадочные случаи со своим другом доктором Теофилио Вера, членом суда Кахамарки. Годы спустя будет описан знахарь Дон Висенте, Дон Хуан расскажет об отвратительных духах, преследующих людей в их домах и пугающих их стуками, звоном и грохотом, а Карлоса и Дона Хенаро увидят сразу в двух местах.

Молодой Арана ходил в начальную школу номер 91 и среднюю школу Сан-Рамон в Кахамарке. В 1948 году, когда ему исполнилось 22 года, он переехал в Лиму, завершил там среднее образование и поступил в Белляс Артес, национальную школу изящных искусств Перу. Мать перебралась вслед за ним в 1949 году, и по причине ее болезни отцу пришлось присоединиться к ней. Семья поселилась в трехэтажной квартире в районе Порвенир на окраине Лимы. В 1950 году Сусана Кастаньеда де Арана скончалась. Сын отказался идти на похороны, заперся в своей комнате, три дня ничего не ел, а когда вышел, объявил, что покидает дом. “Тягость” невыносимой любви больной матери была единственным, что удерживало его от этого шага.

Арана снял квартиру вместе с двумя приятелями-студентами. Карлос Релус рассказывает, что он “подстрекал всех к переезду в Бразилию”, где впоследствии Релус стал знаменитостью. Хосе Бракамонте, в настоящее время известный иллюстратор, вспоминает Арану как “отъявленного лгуна и настоящего друга”, остроумного парня, державшегося в стороне от карточных игр, скачек и игры в кости и “просто одержимого” мечтой уехать в Соединенные Штаты. Виктор Делфин, еще один его приятель студенческой поры, рассказал журналисту Сезару Левано:

Он был поразительным лжецом [el tipo mas fabuloso para mentir]. Очень способный, приятный и довольно загадочный. Первоклассный обольститель [un seductor de primera linea]. Я помню, как девушки каждое утро подкарауливали его возле Белляс Артес. Мы называли его “Золотая Улыбка”, потому что один зуб у него был золотой. Мне казалось, что в то время он тратил все свои силы на то, чтобы насмехаться и докучать другим [vagar y fregar la pita]. Иногда он отправлялся на Ля Парада [блошиный рынок в Лиме] с парой сломанных часов, — может, он их из дома таскал? — которые ему удавалось заставить работать всего на пару часов. Он продавал такие часы каким-нибудь мальчишкам, а потом надолго исчезал с рынка.

Хотя Бракамонте называет рисунки Араны странными, застывшими и уродливыми, Алехандро Гонсалес Апу-Римак, один из самых уважаемых преподавателей школы, защищает Арану, утверждая, что “в этом юноше было скрыто нечто грандиозное”. Бракамонте рассказывает:

Он был великим авантюристом и собирался отправиться в США и зарабатывать ставками на пари — хотел разбогатеть. Он постоянно рассказывал совершенно неправдоподобные истории — поразительные, прекрасные сказки. Время от времени он продавал одеяла и пончо, привезенные с гор. Он часто рассказывал о Кахамарке, но было очень странным, что он никогда не упоминал о своей семье. Я только недавно узнал, что у него есть дядя, который живет недалеко от моей студии.

Уже тогда упражнявшийся в секретности, Арана не рассказывал своим соседям и то, что дом его отца расположен всего в нескольких кварталах от их квартиры на улице Хирон Гумбольдт. Несмотря на свои нестандартные шалости, он проявлял склонности к аскетизму, которые сохранятся в его последующей жизни. Во время студенческих ночных попоек и пирушек он был гораздо более воздержан, чем остальные, “участвуя во всеобщей эйфории без помощи выпивки и курева”. Левано воспринял эту скромность как признак страха Араны потерять свои блестящие перспективы в объятиях богемы, как это случилось с его отцом. “Я сам себе отец.” — скажет Кастанеда Сандре Бертон.

Примерно через год после смерти матери Арана исчез. Никто не имел представления, куда он уехал. Через несколько лет несколько писем пришло из Лос-Анджелеса. Написавший своей “родной сестре” Люсие, пропавший расписывал воображаемую военную карьеру и намекал на умственные или физические раны. Одно из писем, тонко посмеивающееся над занимавшего Дона Сезара вечными истинами, состояло из одной единственной строки: “Дорогой папа: что есть Бог?”

В другом письме было сказано: “Я отправляюсь в очень долгое путешествие. Не удивляйся, если больше обо мне никогда не услышишь.” По злой иронии судьбы, в дальний путь отправился его отец, и он него уже никогда не придет никаких известий. Сезар Арана умер, не имея весточек от сына уже несколько лет; он так ничего и не узнал о новом американском писателе по имени Карлос Кастанеда и о бестселлерах, посвященных волшебнику Дону Хуану, который принял на себя бремя родительской заботы о Карлосе, освободив от этой ноши Дона Сезара.

Что происходило в период между иммиграцией Араны в Сан-Франциско в 1951 году и возникновением Карлоса Кастанеды в Лос-Анджелесе в 1955 году, остается полной тайной. Совершенно неизвестно, где он жил и чем занимался. В своих предыдущих работах я уже описывал некоторые предположения о его вероятных видах деятельности. Водитель такси, поставщик спиртного, рабочий фабрики, счетовод в магазине женского платья, игрок фондовой биржи — эти варианты можно немедленно исключить, поскольку о них рассказывал сам Кастанеда.

В “Путешествии Кастанеды” я предположил, что он был санитаром в доме призрения, поскольку в “Отделенной реальности” приводится продолжительный разговор с дряхлым стариком, жившим в доме для престарелых. Его склонность к авантюрам позволяет предполагать, что его вполне можно было часто встретить в покерных залах Гардены, чуть южнее Лос-Анджелеса. Свидетельства о продаже одеял, пончо и сломанных часов указывают на неплохую подготовку к распространению газетных подписок или продаже пылесосов. Маргарет сказала, что он прекрасно готовил и отлично шил. Однако любимая моя гипотеза возникла, когда две женщины независимо друг от друга сообщили, что он превосходно умел стричь самого себя.

Многие парикмахеры умеют это делать, и лишь редкие не-парикмахеры способны подстричь самих себя. Воображаемый иммигрант, работающий в парикмахерской, способен быстро и в совершенстве изучить английский язык и американский стиль жизни, выслушивая длинные рассказы и постигая местные обычаи, — и при этом довольно прилично зарабатывать себе на жизнь. Поиски по записям о трудовой занятости вполне могли бы обнаружить парикмахера по имени Сезар Арана, или Карлос Аранча, или даже Сальвадр Кастанеда, чей портрет, приведенный во второй части этой книги, может быть узнан одним из его коллег-парикмахеров.

В декабре 1955 года дочь испаноязычной швеи, одевавшей Маргарет Руньян, принесла на квартиру Маргарет два новых платья. Она явилась в сопровождении молодого человека, которого Маргарет посчитала очень привлекательным. В свой следующий визит к портнихе Маргарет оставила для него экземпляр “Поиска” Невилла Гаддарда, книги на метафизическую тематику, в которой она пометила свое имя и номер телефона. Через полгода он позвонил ей.

— Со 2 июня 1956 года по 1966 год, когда я уехала из Калифорнии, мы виделись ежедневно. — рассказала мне Маргарет.

— Каждый день? — переспросил я.

— Ну, может и не каждый день, но я не припомню, чтобы мы разлучались на более или менее продолжительный срок.

Конечно, память играет с нами самые странные шутки, но если бы Кастанеда отправлялся вместе с Карлосом в путешествия в пустыню к Дону Хуану, Маргарет наверняка бы обратила внимание на его отсутствие.

— Вы беседовали о мистицизме и метафизике? — спросил я.

— Мы только на эти темы и разговаривали. — ответила Маргарет.

Подразумевается, пожалуй, что говорила в основном она, а он слушал. Кастанеда вскоре заявит, что у него никогда не быко особого интереса к мистике и метафизике. Почему же он практически каждый день в течение десяти лет навещал женщину, чье первое свидание было назначено с помощью метафизического тома, и которая постоянно говорила о подобных вещах? Они любили смотреть фильмы Ингмара Бергмана, а потом обсуждали их.

— Смотрели ли вы “Седьмую печать”? — спросил я.

— Об этом фильме мы говорили больше, чем о любом другом, — ответила Маргарет.

Когда Сэм Кин отметил, что Дон Хуан, как эхо, повторяет идею Платона о том, что философ должен постигать смерть, Кастанеда выиграл схватку, уточнив, что Дон Хуан добавляет “странную деталь”, описывая смерть “как физическое присутствие, которое можно ощутить и увидеть”. В “Седьмой печати” удивительно похожая на Дуайта Эйзенхауэра Смерть играет с главным героем в шахматы.

— А как насчет “Лесной земляники”?”

— Этот фильм нам тоже очень нравился, — сказала Маргарет.

В “Лесной землянике” к старику приходит видение прекрасной и печальной юной матери, встречающейся с незнакомцем среди деревьев горной долины — точная копия неприличного поведения, приписанного без сомнения нравственно безупречной Сусане де Арана.

Я рассказал Маргарет о китайско-корейской пуле, кастрировавшей Карлоса.

— Это преувеличение, — сказала она, — Хотя у него действительно есть большой шрам в нижней части живота.

— Как он возник?

— Карлос сказал, что его подвесили за ноги и пытали. Я уже была сыта всякими его историями, так что даже не поинтересовалась, кто это сделал?

Маргарет не столько влюбилась в Кастанеду, сколько попала под власть его необычности. Его внешность была экзотична, его загадочность интриговала, истории восхищали, стихи завораживали, а рисунки впечатляли. Однажды он преподнес ей прелестную скульптурку, изображавшую беременную женщину. По его настоянию Маргарет поступила в Лос-Анджелес Сити Колледж, где он изучал творческое сочинительство у преподавателя по имени Вернон Кинг, который впоследствии получит экземпляр “Учения Дона Хуана” с дарственной надписью: “Великому учителю… от одного из учеников, Карлоса Кастанеды”.

“Нас связывали стремление и любовь к знаниям,” — пишет Маргарет. — “Наш брак был духовным — и несмотря на развод, мы остаемся духовными супругами.” Этот духовный брак испытал несколько серьезных потрясений. Они поженились в Тихуане 27 января 1960 года — через четыре года знакомства и дружбы. Еще через шесть месяцев Кастанеда покинул дом Маргарет. Это объяснялось тем, что он познакомился с Доном Хуаном и в целях обучения должен проводить с ним целые недели; такой напряженный режим, впрочем, не помешал Кастанеде видеться с Маргарет “ежедневно”. Раздельная жизнь продолжалась 13 лет; в 1973 году Маргарет подала на развод.

Кастанеда уделял много внимания сыну Маргарет и в конце концов настоял на его усыновлении. Перед усыновлением Маргарет на некоторое время переселилась в Западную Вирджинию, чтобы позаботиться о наследственном бизнесе. Кастанеда был чрезвычайно опечален этой разлукой, благодаря чему появились многочисленные истории о потере его маленького мальчика. Хотя Маргарет всегда хватало собственных средств, после своего успеха на литературном поприще Кастанеда вложил деньги в ее телефонную службу и время от времени предоставлял материальную поддержку ребенку.

Когда она продала свое агенство, Кастанеда даже не потребовал деньги назад. Таким образом, было бы несправедливым сказать, что он отказывался заботиться о семье. Когда он хотел помочь, он помогал. Проблема заключалась только в том, что никто не знал, когда ему этого захочется. Единственной вещью, на которую можно было твердо полагаться в отношениях с ним, был тот факт, что на него совершенно нельзя было полагаться.

Он обещал приехать, но не приезжал. Он появлялся, когда его совсем не ждали. Как только вы привыкали к его присутствию, он испарялся. Если чек был отправлен почтой, он обязательно терялся. Если что-то планировалось, это непременно срывалось. Дон Хуан называет подобные приемы прерыванием привычек жизни и рекомендует в качестве магической техники, хотя обычные люди рассматривают это как небрежную безответственность и считают антисоциальным поведением. Мир магов и мир социума действительно подчиняются разным законам.

Друзья Кастанеды обычно не встречались и часто даже не подозревали о существовании друг друга. Каждый считал себя его единственным и лучшим другом. Иногда их даже настраивали друг против друга. Когда я впервые встретился с Маргарет, я составил список людей, которых считал сыгравшими роль в его научной карьере, и расспросил Маргарет о каждом из них. Она ничего не слышала ни об одном человеке из списка. У них двоих было очень мало общих друзей, и она никогда не встречалась ни с одним из его приятелей по университету.

Когда маленький мальчик подрос, Кастанеда посоветовал ему ни в коем случае не обращаться к матери, если ему понадобиться помощь с учебой в колледже. “Для меня твоя мать не существует”, — сказал он. Мальчик обратился за советом к матери, и мгновенно лишился денег от отца. Наверное, это звучит более причудливо, чем могло произойти на самом деле, ибо я подозреваю, что сам Кастанеда вряд ли рассчитывал, что мальчик последует его требованию.

В любом случае, нарушение правила стало прекрасным извинением за прекращение финансирования учебы. Когда мальчик собирался поступать в колледж в штате Аризона, Кастанеда объявил, что уже подал его документы в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Мальчик предпочел Аризону и был обвинен в отсутствии благодарности и послушания. Кастанеда сказал, что если бы у мальчика был заграничный паспорт, он мог бы отправить его учиться в Англию, но когда паспорт был получен, этот план расстроился.

Тем не менее, мальчик вспоминает множество счастливых мгновений своей жизни, связанных с Кастанедой — совместные прогулки, катания на плечах, посещение волшебного круга камней в горах Санта-Моника. Он не припоминает, чтобы когда-либо встречался с Доном Хуаном, хотя Кастанеда сказал ему, что они вместе виделись с ним, когда мальчик был еще маленьким.

0

2

Каков же результат такого запутанного и непоследовательного отношения к этому малышу? Мальчик стоически утверждает, что может как принять Кастанеду, так и обойтись без него. Я подозреваю, что он не способен ни на то, ни на другое. В статье 38 этой книги я защищал Кастанеду от обвинений в антиобщественном поведении, усомнившись в существовании его невольных жертв, однако я упустил из виду вопрос жен и детей. Несмотря на кротость и очарование этого Обманщика, ему не удалось выиграть ни единого раунда на ринге супруга и родителя. Прочитав слезливые пассажи Кастанеды о маленьком мальчике, Мендес, поэт племени Яки, наверняка сказал бы, что Кастанеда продал не только мать, но и своего сына.

“У Карлоса есть дочь”, — сказала Маргарет. Я попросил рассказать о ней поподробнее. Судя по всему, девочку зовут Карлоттой. Карлос называет ее Тоти. Ее мать — американка с типично британской фамилией, но Тоти живет с отцом Карлоса в Бразилии. Маргарет видела фотографию очаровательной пятилетней малышки, очень похожей на Карлоса, но с легкими восточными чертами лица.

Поскольку она была его сводной сестрой, маленькому мальчику было предложено сделать ей подарок, каковой он и сделал, отправив его по какому-то адресу в Лос-Анджелесе. Ответа не последовало. Карлос не имел связей с матерью очень давно, потому что однажды, неожиданно вернувшись домой, застал ее в постели с незнакомым мужчиной. Архетипы предательства, таким образом, развешаны в его жизни повсюду.

Бразильская Тоти совсем не является той дочерью, о которой говорю я; не является ею и дитя, которое предположительно было оставлено им в Аргентине. Той, кого я имею в виду, является Эсперанса, двадцатитрехлетняя девушка, появившаяся в мае 1975 года в Беркли вместе с Кастанедой, который представил ее как свою дочь. Разумеется, я тут же заподозрил обман.

Маг изобретает свой собственный необычный мир, в котором вдруг вожникают самые обычные люди, играющие по правилам мага. Двум дамам, связанным с книжным бизнесом в Сакраменто, Кастанеда рассказывает об отце-военном, переезжавшим с места на место, так что у маленького Кастанеды никогда не было настоящего дома. Маргарет он говорит, что его свадьба с девушкой-цыганкой сопровождалась кровавым ритуалом. Подобные истории очень трудно проверить, впрочем, от слушателей и не требовалось им сопереживать; однако другие рассказы могли превратиться в реальной жизни в настоящие ловушки для слушателей.

Кастанеда получил свою ученую степень доктора за беседы с Доном Хуаном, и когда “Путешествия Кастанеды” заявили, что Дон Хуан — выдуманный персонаж, администрация Калифорнийского университета оказалась в западне полевых заметок Карлоса. В феврале 1973 года Кастанеда встретился в Нью-Йорке с Маргарет и они вместе поселились в отеле “Дрейк”. Всю ночь он разговаривал по телефону с какими-то людьми в Сан-Франциско и — разумеется! — в “Мексике”.

Ожидавшая от него внимательности и ласки Маргарет была разочарована и чувствовала себя довольно глупо. На следующий день она переехала в другую гостиницу, посвятила несколько дней посещению магазинов с приятельницей, а потом отправилась домой в Западную Вирджинию. В следующий раз, когда Кастанеда позвонил ей, она упрекнула его в странном поведении в Нью-Йорке.

Он сказал, что не понимает, о чем она говорит. Она описала его холодность в отеле. Он сказал, что не видел ее уже несколько месяцев и уж наверняка не останавливался вместе с ней в нью-йоркском отеле. Маргарет попала в западню. Она не могла поверить в то, что он может так себя вести. Физическая отдаленность не мешала им всегда оставаться духовно близкими. Она никогда не чувствовала его таким далеким, как в том случае.

На следующий год, когда были изданы “Сказки о силе”, Маргарет начала понимать, что произошло в Нью-Йорке. Оказалось, что у магов есть двойники. Правда, маги не знают, где ни находятся и чем занимаются. Более того, магу очень опасно узнать об этом; если он встретится со своим двойником, то может умереть. Маргарет не хотела, чтобы Кастанеда умер, и посему простила ему как прохладное отношение его двойника, так и незнание того, как этот двойник с ней обошелся. В ее ночных кошмарах он приказывал грибам забираться в гробы; грибочки выглядели точно такими, какие были вышиты на блузке Маргарет, в которой она была тогда в отеле “Дрейк”, но к тому же у них были огромные черные глаза, словно дыры. Маргарет довольно долго выбиралась из этой западни. Она описывает испытанное так:

Меня волновала моя жизнь с Карлосом и беспокоило осознание того, что спустя двацать пять лет я все еще знаю о многих вещах в нем не больше, чем любой читатель его книг. Я провела с ним больше времени, чем с каким-либо еще человеком в моем жизни. В течение многих лет не было ни единого дня, когда бы мы не виделись. Тем не менее он остается для меня такой же загадкой, как и для всех остальных. Иногда я спрашиваю себя, действительно ли я провела с ним все эти годы? Символизм его книг мне вполне ясен, и я встречалась с ним много раз после опубликования его первой книги, но он ни разу не обсуждал ни одну из них со мной. Его книги — диалоги, которые он ведет сам с собой.

В ловушки Кастанеды попадали не только жены-перепелки и дети-кролики. Когда он поймал в них несколько молодых львиц, охота обернулась взаимной, а вся история — достаточно смешной. Весной 1972 года, за четыре года до того, как Карлос услышал о них от Доньи Соледад, Кастанеда рассказывает о “четырех ветрах” на встрече со студентами Ирвина. Дон Хуан говорил, что маг проходит свое решающее испытание, отправляясь в определенное место Мексики и сражаясь со своим союзником.

Поскольку это столкновение и опасно, и ужасно, магу стоит взять с собой команду помощников — четырех преданных женщин, которые окружат его в направлениях четырех сторон света и примут на себя тяжесть натиска союзника, добровольно жертвуя собой во имя совершенствования мага (Если бы меня слышала Мария-Луиза фон Франц, она бы наверняка подумала, что Кастанеда слишком уж беззастенчиво использует заботящихся о нем женщин, заставляя их сражаться за него с демоническими силами, хотя это нужно ему одному.)

Маг не может выбрать этих четырех женщин-ветров произвольно — они должны прийти к нему по собственному желанию. Карлос нашел один ветер, но Дон Хуан сказал, что она слишком зависима от Карлоса и недостаточно сильна, чтобы противостоять его союзнику. Еще более обаятельный, чем Карлос, Паблито нашел три ветра — хотя, разумеется, привлекательность для ветров относится не к вопросам секса, а к накопленной силе. Несмотря на ужасную опасность, ходят слухи, что Карлос собрал лишь двух ветров. Я считаю все это лишь выдумкой, так как один из его ветров написал мне письмо.

Рамона Дю Вент — индеанка с равнин и ученица шамана, преподающего в крупном университете. Во время выступлений Кастанеды в Ирвине она и ее подруга Марджори Дилл были студентками-выпускницами. Обе как раз проходили стадию интереса к оккультизму и были совершенно покорены открытиями Кастанеды в области шаманских познаний в магии. Дю Вент с удивлением обнаружила в них сходство с дзен и работами Фредерика Перлса — элементы, которых она никогда раньше не замечала в исконных индейских традициях. “Как же я могу такое упустить?” — спросила она себя.

Дилл получила от Кастанеды особые инструкции. Она представила ему Дю Вент и они втроем отправились обедать. Дю Вент очень быстро произвела на Кастанеду впечатление прекрасного кандидата в магические сферы. Он договорился с ней еще об одном обеде, но, по своему обычаю, не явился на него. Дилл защищала его перед Дю Вент, объясняя, что у него масса забот, гораздо более важных, чем свидания с кандидатками в ученицы.

Вскоре, однако, Дилл сообщила Дю Вент, что они вдвоем были избраны ветрами Карлоса. Дю Вент была счастлива узнать, что стала такой избранницей, поскольку посвящение в качестве ветра сразу даровала бы ей высокий статус в магии, который иначе можно было бы обрести лишь долгими и упорными упражнениями. По крайней мере, она узнает, является Кастанеда настоящим магом или всего лишь обманщиком. Дю Вент очень надеялась на первое, поскольку учеба в университете к тому времени изрядно ей надоела.

Чтобы подготовить Дилл к посвящению, Кастанеда поставил перед ней задачу видения, привел ее на место силы в Малибу, выстроил там шалашик и оставил ее там медитировать. Он сказал, что она должна оборвать свои связи с друзьями, на которые только бессмысленно тратится время, избавиться от собаки, которой тоже уделяется слишком много внимания, и воздерживаться от секса с кем-либо, кто не является магом или, по крайней мере, учеником мага.

Он сказал, что беспорядочные половые связи растрачивают силу мага. Дю Вент это показалось не очень-то индейской идеей, но в бой она вступила, услышав о необходимости расстаться с собакой, поскольку у нее их было три. Она потребовала доказательств недопустимости собак, описанных в полевых журналах Карлоса, но он тогда жил в прицепе грузовика, мылся в душевых ближайшего гимнастического зала и оставил все свои записи в Лос-Анджелесе. Дилл хотела узнать, когда именно произойдет посвящение. Кастанеда сказал, что выяснит это в Мексике, после того, как они с Доном Хуаном закончат последние приготовления.

На следующей встрече Кастанеда сказал, что курил их обеих вместе с Доном Хуаном, который увидел, что они подходят в качестве ветров, однако момент посвящения в подробности и срок самого ритуала инициации еще не определился. Ветерками начало овладевать раздражение. Кастанеда признался, что предстоящее до безумия пугает его и что он сам не знает, сможет ли решиться на все это. Ветры начали успокаивать его.

Примерно неделю спустя он рассказал, что только что вернулся из Мексики и что Дон Хуан приказал приступить к посвящению ветров без промедления, пока имеют силу благоприятстсвующие этому знаки. Ветры сказали, что ко всему готовы. Кастанеда пришел в возбуждение. Ветры спросили, что с ним. Кастанеда сказал, что ритуал оказался еще более ужасным, чем он ожидал. Ветры спросили, что именно в нем такого ужасного. Кастанеда сказал, что он включает ритуальные совокупления. Дилл спросила, когда это должно произойти. Дю Вент подумала: “Почему бы и нет? — Мне это никак не повредит, но я либо сразу же стану шаманом, либо покончу со всем этим.”

Дилл спросила, означает ли это групповой секс? Кастанеда сказал, что конечно, нет, и инициация будет проходить с каждой по отдельности, в том порядке, в каком он нашел их, то есть первой будет Дилл, а второй — Дю Вент. Дилл сказала: “Я готова”, Дю Вент: “А у меня будет время подумать”. Кастанеда сказал, что после этой новости вся его решительность исчезла. Дилл ответила, что как раз в этом нет ничего особо страшного.

В один прекрасный день он позвонил ей и сказал, что время пришло. Дилл спрятала своего пса в задней комнате. Кастанеда нерешительно вошел. Дилл попыталась привести его в чувства. Он сказал, что чувствует, что что-то не так. Она сказала: “Ну, давай, проинициируй меня.” В этот момент собака залаяла. Кастанеда с упреком посмотрел на Дилл, и заявил, что ей никогда не пройти посвящения, если она не будет соблюдать простейшие правила магии. После этого он вышел. Дилл была просто в бешенстве.

В следующую встречу она издевалась над противоречиями его заметок. Он сказал, что многие люди проявляют к нему чрезмерную требовательность. “Ты не поверишь, но позавчера в мой офис ввалилась толпа хиппи. Они привели девушку в белом одеянии, с цветами в волосах, и хотели, чтобы я сорвал цветок ее девственности.” Дилл заявила, что нет никаких доказательств подлинности ни одной его истории и она считает, что он их просто выдумал, включая и самого Дона Хуана. С этой минуты ей необходимы доказательства каждого его слова. И с той поры она никогда его не видела. Он испарился.

“Почему же он не провел обряд посвящения?” — спросил я Дю Вент. — “Мне он не показался особо трудным.”

“Марджори слишком энергична.” — ответила Дю Вент. — “Я думаю, его интересуют более пассивные женщины.” Возможно, это так и есть, однако нам следует вспомнить, что привлечение ветров не подразумевает сексуального подхода — это вопрос накопления силы. Мне кажется, Кастанеда проверял, достаточно ли силы накопил он, пытаясь заставить двух разумных и трезвомыслящих женщин, с которыми у него не было любовных отношений, поверить в эту абсурдную историю и выполнить его самые нелепые требования.

Кастанеда поступил в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе в 1959 году, в тот же год, когда стал гражданином США. Свою докторскую степень он получил в 1973 году. За исключением его романа-диссертации и одной статьи, прочитанной на профессиональной конференции, у него не было никаких научных публикаций. Если не считать непродолжительной работы помощником преподавателя в университете Лос-Анджелеса, его единственной преподавательской деятельностью был трехмесячный курс лекций в университете в Ирвине весной 1972 года.

Можно вполне обоснованно утверждать, что в 1972 году сочинительство стало его единственным занятием и это стало его карьерой на всю оставшуюся жизнь. Поскольку его литературная деятельность совмещает сочинительство и фальсификацию, его герой несколько напоминает о двух других достаточно известных мистификациях, которые, как я подозреваю, он старательно изучил. Вышедшая в 1959 году книга “Великий самозванец” могла научить его, как следует избегать возможных ловушек, а образцами для подражания могли стать материалы статей о романисте Б.Трэйвене.

Кроме того, довольно популярная в 1959 году среди студентов-антропологов книга Вейнера “Незаметный подлог” показала, каких успехов способны достигать целеустремленные научные фальсификаторы. Четырнадцать лет безукоризненного исполнения роли, которую Кастанеда играл в Калифорнийском университете, являются серьезным возражением против идеи о том, что его нечаянно затянуло в мошенничество с Доном Хуаном. Я уверен, что уже к 1960 году он прекрасно осознавал, что собирается сделать, и выстроил четкий стратегический план, требовавший лишь тактических поправок по ходу дела.

Решающим отличием Кастанеды от Б.Трэйвена заключается в том, что Трэйвен признавал свои приключенческие истории художественной литературой, тогда как Кастанеда стал называть свои сказки о феях отчетами о полевых наблюдениях. Тем не менее, у них много общего. Оба использовали псевдонимы и стирали свои личные истории; жизнь Кастанеды еще вполне возможно восстановить в подлинном свете, но в отношении Трэйвена это вряд ли когда-то удастся.

Оба избегали фотокамер, имели неясные брачные связи и неопределенные места жительства, чрезвычайно много читали, и прочитанное оказывало большое влияние на их творчество. Каждому из них пришлось тяжело трудится, чтобы из неизвестного писателя превратится в автора бестселлеров. Оба писали как на английском, так и на иностранном языке, что вызвало значительную путаницу различающихся версий их произведений.

Оба создавали стремительные сериалы, правда, Трэйвен был более плодовит и скор, чем Кастанеда. Оба писали о Мексике и смешивали индейские и европейские культурные традиции. Каждый сталкивался с кинорежиссерами; Трэйвен — с Джоном Хастоном, экранизировавшим “Сокровища Сьерра-Мадре”, а Кастанеда — со Стерлингом Силлифантом, который хотел снять фильм по “Учению Дона Хуана”.

Английский язык у обоих отмечен странностями стиля иностранцев, что иногда приводит к непредумышленному юмору; Трэйвен был старше и писал смешнее, чем Кастанеда: “заткни челюсти”, “дать в почки”, “что за тысячу чертей ты делаешь?”. Кастанеда был хитрым и уклончивым уже в Перу, поэтому очевидно, что он не унаследовал эти черты от Трэйвена, но сам пример Трэйвена мог вдохновить его.

Фердинанд Демара пытался подвизался на многих поприщах: школьный учитель, монах, тюремщик, декан колледжа и морской хирург. Он не закончил даже среднюю школу, но подделывал свои документы об образовании, вступал в конфликт с законом, и каждый раз (по крайней мере, насколько это известно) его разоблачали и изгоняли с позором. Единственным, чего он добился, стала известность. О нем написали книгу, и сняли фильм по мотивам его жизни.

Любому молодому начинающему мистификатору просто необходимо прочитать о Демаре, у которого можно научиться множеству трюков и приобрести опыт его разнообразных ошибок. Одной из основных ошибок были попытки заняться деятельностью, для которой у него не хватало мастерства. Другой — то, что он не смог стать самоу себе хозяином. Третьей — нарушения закона.

Кастанеда удачно избежал подобных оплошностей. Он стал самостоятельным автором и ведущим в мире специалистом по этнометодоаллегористике, к которой невозможно применить никакое законодательство. Ниже приведены несколько строк из “Великого самозванца” Роберта Кричтона, которые вполне могли послужить одним из руководств к действию для Кастанеды:

Чтобы преуспеть, любому самозванцу необходимо побыстрее понять и полностью положиться на то, что бремя доказательств всегда ложится на обвинителя [стр. 66]. “Я стану величайшим лжецом. Я никому никогда не скажу ни слова правды — и тогда все мои отдельные выдумки обретут единство, структурную целостность и станут звучать более похожими на правду, чем сама правда.” [стр. 142] “Я называю это законом мимолетности Демары, или невидимым прошлым.” [стр. 86] Чем сильнее в это вовлечены какие-либо организации, тем больше им приходится волноваться об общественном мнении в случае обнаружения обмана. На самом деле, первым о случившемся забывает общественное мнение. [стр. 167]

Изучал ли Кастанеда “Великого самозванца”? Думаю, что да. Ниже следуют три пары цитат; мне кажется, что эти места он извлек из книги Кричтона и переделал на свой лад:

“Я испорчен… Каждая частичка моего тела… Я прогнил насквозь… Я совершенно низкий человек.” [Демара] “Я уже понял, что ты считаешь себя испорченным… думаешь, что ты низкий, уродливый и ненормальный.” [Дон Хуан]

В школе его поведение отпугивало других детей, и они держались в стороне от него. [Кричтон] Взрослея, ему пришлось соперничать с двадцатью двумя братьями и сестрами, и он сражался с ними, пока они не оставили его в покое. [Крэйвенс]

Он считал себя бесцельным и неспособным управлять и направлять течение своей жизни — его, словно листок, нес ветер событий. [Кричтон] “Ты чувствуешь себя, как желтый лист, кружащийся по прихоти ветра…” [Дон Хуан]

Демара страдал от скуки и непрерывно стремился к новым удовольствиям. Дон Хуан посоветовал Карлосу избавиться от скуки уверенности и перейти к наслаждению неопределенностью.

Демара охотился за властью, выискивая слабости в организационных структурах; Карлос охотился на метафизическую силу в пустыне Дона Хуана; Кастанеда — на силу общественного мнения в университете. Демара, казалось, всегда посмеивается над своими жертвами, в одиночестве наслаждаясь своим большим секретом; у Кастанеды было “сардоническое чувство юмора, очень похожее на юмор Дона Хуана”, говорит Майкл Харнер; “он насмехался над каждым, с кем сталкивался”, добавляет Альберта Гринфилд. “Мы, самозванцы, — необъяснимые люди.” — гордо заявлял Демара, а Кастанеда говорил, что его реальная жизнь еще более странная, чем кажется со стороны. “Это — не рядовой аферист”, писал Роберт Кричтон о Демаре; по словам антрополога Жака Менье, Кастанеда — “блистательный аферист”.

В 1978 году предметом международного литературного обсуждения стал австралийский поэт-абориген Б. Уонгар — приставка “Б.”, возможно, пародирует имя “Б. Трэйвен”. Уонгар (этот псевдоним означает “мечтатель”) был сыном аборигенки и европейца и учился в Европе. Его книга “По следам Бралгу” состоит из двенадцати фантастических рассказов о конфликте между аборигенами, пытающимися сохранить свои земли, и европейцами, которые эти земли разрабатывают.

Эти истории были приветственно приняты в Австралии, Великобритании и США как первоклассные произведения литератыры, написанные человеком, обитающим в мифологической среде коренных австралийских племен, которому вследствие этого не приходилось ее каким-либо образом интерпретировать или искажать; его творения впервые показали миру, каково это — быть аборигеном. Ни один европейский авто не смог бы даже претендовать на подобное описание изнутри.

Не напоминает ли это чего-то знакомого? Того, кто склонен к критичности, вряд ли поразит то, что нашелся лишь единственный человек, заявляющий, что лично знаком с Уонгаром, — югославский эмигрант, антрополог и писатель Стретен Божик, живущий в Мельбурне; он говорит, что познакомился с Уонгаром в Париже. Божик — единственный белый человек, связывающий Уонгара с внешним миром.

Более того, Божик является агентом, редактором и спонсором Уонгара. Он подписывает за него контракты, оплачивает его счета и, когда это необходимо, вносит поправки в рассказы Уонгара. Разумеется, это случается крайне редко, потому что Уонгар — прекрасный писатель, заслуживший гораздо больше литературных премий, чем Божик, у которого их лишь несколько. Когда его попросили вывести Уонгара в свет, Божик заявил, что этого загадочного писателя нужно защищать от сетей бюрократии, от горнодобывающих компаний и от мести соплеменников, возмущенных тем, что он выдал секреты их племени.

Когда его спросили, не он ли на самом деле является Уонгаром, Божик ответил: “Вы поставили меня в очень сложное положение. Наши пути просто пересеклись, но это иная личность и другой писатель.” Не другое лицо, но другая личность. Выявление ее как принадлежащей Божику “могло повредить работе Уонгара”, поэтому литературные агенты согласились на дальнейшее сокрытие личности Уонгара.

Относительно очевидной поддельности Уонгара, меня интересовали две вещи: вопрос его происхождения и реакция его поклонников. Австралийский романист и любитель Уонгара Том Кенилли заявил, что если Божик — Уонгар, то он, по каким-то мистическим причинам, оказался скорее аборигеном, чем белым. Лондонский издатель Уонгара сказал, что если книга “По следам Бралгу” написана не Уонгаром, то “ее автор в определенном смысле гений”. Джозеф Чилтон Пирс сказал, что если Дон Хуан — литературный вымысел, то Кастанеда просто гениален.

Вокруг литературных подделок почему-то всегда появляются рассуждения о “гениальности”, которые никогда не возникают по отношению к признанным работам художественной литературы, исполнен на том же уровне мастерства и глубины проникновения. Почему же? Неужели гениальность неизбежно подразумевает ложь? Или такие суждения исходят от тех людей, которые считают, что обмануть их способен лишь гений?

Люди со сходными стилями работы часто подражают друг другу? Мог ли Кастанеда подражать Божику? Очевидно, последний возник слишком поздно по времени, так, быть может, произошло обратное? Мог ли Божик имитировать Кастанеду? Я задал этот вопрос аспирантам Мельбурнского университета. Если Божик сам получил литературное признание, то зачем ему понадобился Уонгар? Каковы вообще мотивы фальсификаторов? И в частности, каковы мотивы обмана с Доном Хуаном? Превратив свою жизнь в аллегорию, Кастанеда рассказал нам о ней очень многое, хотя не каждый сообразил, о чем именно он пишет.

Журнал “Тайм”, к примеру, так и не смог найти побудительных причин аферы с Доном Хуаном. Живет себе несколько странный студент, достаточно разумный, чтобы добиться докторской степени обычным способом, который зачем-то тратит на это в два раза больше времени и которому приходится написать три бестселлера, чтобы добиться ученой степени совершенно необычным путем, пребывая все это время под угрозой разоблачения и полного краха.

Для “Тайм” это совершенно бессмысленно. Что ж, это действительно не имеет смысла, если считать, что мистификаторы нацелены исключительно на научное признание или большие деньги; но чаще всего их целью является то возбуждение, которое они ощущают, когда доказывают себе свое превосходство над остальными, обманывая их. Не-мистификаторам довольно сложно это понять.

Джойс Кэрол Оутс, писавший о мистицизме, был убежден, что Кастанеда действительно испытал некий мистический опыт, потому что “мистический опыт невозможно симулировать”. Вряд ли это справедливо. Бхарати написал целую книгу о подлинной и фальшивой мистике. Весь путь от мадам Блаватской до Йога Рамачараки и Лобсанга Рампы наполнен симулянтами. Оутс имеет в виду лишь то, что такие люди, как Оутс, неспособны подделать мистический опыт, но люди, подобные Оутсу, не объявляют о существовании троих сыновей в возрасте восьми лет, не продают сломанные часы, а их двойники не регистрируются в гостиницах.

“Я не хочу быть профессором,” — сказал Кастанеда под конец обучения в аспирантуре. “Я люблю писать, но не могу представить себя ученым или мыслителем-интеллектуалом.” Фальсификация и рассказывания историй — призвания Кастанеды. Мистическая псевдоантропология была средством свести эти два призвания воедино; теперь в ней уже нет необходимости.

Романист Рональд Сукеник не верит, что Кастанеда — автор художественных произведений, потому что Карлос-Ученый представляется слишком лишенным воображения, и потому что истории Кастанеды о Доне Хуане обладают “ароматом накопленного опыта, а не воображения”. Сукеник сравнивал Кастанеду с другими известными ему писателями, которые не пребывали в своих историях непрерывно, соответственно, их произведения нельзя было назвать ядром всей их жизни.

Окружение собственных героев было необходимо Кастанеде гораздо больше, чем обычным писателям, потому что это его единственные близкие и доверительные друзья. И перед остальными литераторами у него действительно есть некоторое преимущество, потому что он смело может заявить, что все его персонажи описывают реальных людей его жизни.

Искусство Дона Хуана, как сказал Кастанеда, заключается в “метафорическом образе его жизни”. Это неплохо звучит, но вряд ли является правдой. Образ жизни Дона Хуан не метафорический, а буквальный. В мире Дона Хуана вещи таковы, каковы они есть; ничто не принимается за что-то другое; в нем нет ни символов, ни метафор. Животные разговаривают, люди летают, растениям нравится, когда их срывают с уважением. Подобные события не нуждаются в интерпретациях или объяснениях, их следует просто излагать.

Если кто-то и живет в метафорическом мире, то это Кастанеда, постоянно выстраивающий отделенную реальность, преднамеренно превращая общепринятые явления в необычные — перемещаясь в Мексику в мгновение ока, рассказывая что он сейчас в Мексике, когда встретился с вами на улице Лос-Анджелеса, приглашая вас в путешествие в Сонору, чтобы познакомиться с Доном Хуаном, напоминая о том, что вы уже встречались с ним, когда были маленьким.

От безумия эта метафоричность отличается тем, что Кастанеда прекрасно понимает, какая реальность реальна, а какая — необычна, хотя окружающие могут в них запутаться. В противоположность ему, Дон Хуан никогда не притворяется. “Его внутреннее напряжение всегда превышало внешние проявления в действиях; это было какое-то глубочайшее состояние убежденности.” Дон Хуан представляет собой такую подлинную и искреннюю личность, какой мог бы стать Кастанеда, если бы отделенная реальность была чем-то большим, чем воображение, а Дон Сезар проявлял к нему больше уважения.

Дон Хуан способен легко покинуть этот злой мир — в котором наши друзья являются “черными магами”, пытающимися поработить нас — и перейти в мир поприятнее; у него не было никакой необходимости сочинять об этом истории. “Он живет в волшебном времени, и лишь иногда возвращается в наше обычное время. Я пребываю в обычном времени, и лишь изредка погружаюсь в магическое.” Счастливчик Дон Хуан — и несчастный Кастанеда… Во “Втором Кольце Силы” Кастанеда сражается с целью превратить “туманные метафоры в реальные возможности”. У него это не получилось. Результатом стали скверные истории, потеря читателей и тщетность усилий.

Когда Арана не получил того, чего желал, от родителей, учителей, церкви и Бога, Кастанеда решил поквитаться за это. Раз Сусана де Арана эмоционально покинула сына, когда ему было шесть лет, то мать Карлоса должна была стать морально уродливой, а Кастанеда обязан был отомстить каждой женщине, которая попыталась бы полюбить его. Поскольку Сезар Арана был отдаленным и равнодушным к сыну, отец Карлоса должен был стать скучным и слабовольным. Если школы Кахамарки казались мальчику-фантазеру тюрьмой, то взрослый мужчина должен называть учителей педантами и устроить диверсию в науке. Так как Церковь предлагала ему только бессмысленные ритуалы, Карлосу необходимо было вообразить, что она рушится. Если Бог для него был лишь еще одним далеким и строгим отцом, то Дон Хуан должен был заменить его внеморальным, безличным и доступным нагвалем.

Повстанческий дух наполняет человека энергией, но ее трудно сдерживать. Когда это не удается, следует опасаться депресии и отвращения к себе. Карлос признался, что он никогда никого не уважал и не любил, даже самого себя, но он всегда чувствовал себя злым от рождения. (Судя по всему, у его матери вполне могли быть причины покинуть его.) Дон Хуан соглашается: “Ты совсем себя не любишь.”

Чтобы нейтрализовать привычное мнение Карлоса — он “уродливый, испорченный и ненормальный”, — Дон Хуан приказывает ему воображать противоположное и таким образом убедиться, что ложными являются оба представления. Но если любое мнение о самом себе ложно, как человек может быть уверен, что он заслуживал той любви, которую у него отобрали? Таким образом, депрессии нужно нанести смертельный удар, постоянно поддерживая в себе настроение воина: “Я могу любить своих приятелей [вполне можно добавить: и самого себя], только тогда, когда я наполнен жизненными силами и не подвержен депрессии.”

Скука, симптом депрессии, является извечным врагом Кастанеды. Чтобы отогнать ее, он разыскивает источники возбуждения. Шумные вечеринки и празднества приедаются очень быстро, зато неизменный источник острых ощущений всегда под рукой. “Ты хочешь сохранить в том, что делаешь, свежесть и новизну.” — объясняет Дон Хуан. — “Ты лжешь, чтобы продолжать движение.”

По словам Дона Хуана, достоверная информация тосклива, а ненадежная — интересна. Как наркоман делает центром своей жизни героин, так человек, испытывающий душевные страдания и получающий облегчение, когда лжет, выстраивает свою жизнь на основе лжи. Каждый из нас — раб своих привычек. Кастанеда находит свое величайшее отдохновение в жизни Карлоса. Карлос — человек особенный, избранный, он безупречный воин, он человек знания. Он демонстрирует свою храбрость, попав под перекрестный огонь. Он безропотно выносит любые умственные и физические испытания, никогда не умоляя о снисхождении. Он твердо движется к лучшему миру. Эти идеи вновь и вновь возникают в книгах о Доне Хуане, но написания книг Кастанеде недостаточно.

Фантазиями необходимо делиться лицом к лицу, как это случилось с Марией Каруапомой. В ноябре 1970 года повествования Кастанеды, к примеру, Дон Хуан инструктирует Карлоса о том, как напугать маленького мальчика, который плохо себя ведет. В ноябре 1970 года обычного календаря Кастанеда рассказывает Барбаре Майерхфф, что он уже осуществил над своим маленьким мальчиком магическую версию “напуганного до смерти” в зоопарке Сан-Диего. В 1970 году мальчик жил в Западной Вирджинии; в 1979 году он не смог припомнить, чтобы Кастанеда когда-нибудь водил его в зоопарк.

В этом примере мы обнаруживаем расширение правила, сформулированного в статье 39 этой книги: Кастанеда пишет то, о чем только что прочитал. Помимо этого о еще и немедленно пересказывает то, что написал. Читаемое превращается в написанное, а написанное — в рассказываемое. Так в мир фантазий втягиваются обычные люди, придавая ему временную теплоту и остроту.

Критиков тоже можно затянуть в отделенную реальность. За исключением письма Уоссону, мне неизвестны примеры того, чтобы Кастанеда ответил на критику непосредственно и прямо; он отвечает на нее с безопасного расстояния, посредством тайных бесед с самим собой, описываемых в его историях. Через три года псоле того, как Джозеф Чилтн Пирс, что изоляция является пороком Дона Хуана, Дон Хуан возражает, утверждая, что воин никогда не одинок, потому что живет в биосфере. Когда Дона Хуана упрекнули в поощрении иррационализма, он ответил: “Никто не желает и не стремится к избавлению от рациональности тоналя.

Но этот страх безоснователен.” После того, как Вине Делория спросил Кастанеду, почему нет никаких описаний лечения, Ла Горда решилась рассказать, что Дон Хуан курит грибы не только, чтобы видеть, но и чтобы лечить, хотя она немедленно добавляет, что лечение других ослабляет мага, и именно поэтому Дон Хуан не упоминал о нем в своем учении. Через тринадцать месяцев после того, как я спросил, где же прятался друг Карлоса Билл, Кастанеда ретроспективно избавляется от него. Через шестнадцать месяцев после того, как Мэри Дуглас поинтересовалась, действительно ли Дон Хуан боялся ла Каталины,

Дон Хуан ответил, что конечно же, нет; Каталина просто была его собщником. Стоило Дуглас отметить сходство Дона Хуана с Иоанном Крестителем, как этот святой возникает на переднем плане “Сказок о силе“. После того, как Карлоса-Ученика раскритиковали за использование Дона Хуана в своих целях и разглашение его секретов всему миру, Карлос заколебался. “Может быть, я рассказываю им то, что не следовало бы?” — задумывается он.

Дон Хуан успокаивает его словами: “Нет никакого значения в том, что рассказывается и что остается скрытым.” В своем письме в октябре 1968 года Уоссон утверждает, что воображаемые грибы не могут расти в Соноре или Чиуауа; ответ Кастанеды обнаруживает, что Карлос и Дон Хуан ежегодно отправлялись “по грибы” в Оахаку, а его следующая книга начинается с того, что Карлос [впервые] встречается с Доном Хуаном в Оахаке.

Мир фантазии предлагает массу развлечений и множество удовольствий, хотя и не освобождает от бремени детских разочарований и не подавляет эмоциональных вспышек, выражающих младенческие горести и печали. Многие из мистических техник Дона Хуана направлены на удерживание мага от жизненных неприятностей и на его защиту от ощущений собственной несчастности.

“Когда я становлюсь свидетелем чего-либо, что способно меня огорчить,” — откровенничает Дон Хуан, — “я просто смещаю глаза и вижу это, вместо того, чтобы смотреть. Но когда я сталкиваюсь с чем-то смешным, я смотрю и смеюсь.” Для подавления эмоциональных взрывов необходим строгий контроль над собой. Карлос останавливает внутреннюю борьбу, следуя суровому пути воина, подчиняя каждый импульс своей воле и упражняясь в безжалостном самовоспитании.

“Чтобы стать человеком знания,” — говорит Дон Хуан, — “человек должен быть воином, а не хныкающим ребенком.” Непрерывные “индульгирования” Карлоса являются склонностью тесно связывать себя со своими чувствами — той слабостью, которой сочувствует и над которой издевается Дон Хуан, заявляя: “Ты индульгируешь, как сукин сын.”

Воздержанность Кастанеды выдерживает яростную осаду его чувств путем непрерывной и сложной интеллектуальной деятельности. Возможно, так называемый внутренний диалог является препятствием Карлоса на пути к видению, но для Кастанеды это щит от переполнения эмоциями.

Пока Карлос упражняется в своем “единственном магическом умении” — записывании, — Кастанеда подкрепляет свой сбивчивый аскетический образ жизни обитанием в спартанской обстановке (по крайней мере, до его финансового успеха), никогда не принимает ЛСД, выпивая не больше стакана вина за вечер, поддерживая хорошую физическую форму и признавая, что “чтобы стать великим художником” ему недостает “чувствительности и открытости”. “Чувствительность почти не играет роли,” — объявляет Дон Хуан. Безупречная замена чувств волей — вот что на самом деле важно.

В молодости гнев Дона Хуана почти уничтожил его, но он сумел одолеть свою ненависть. Карлос, напоминавший Дону Хуану его самого, перенес свой гневное разочарование с родителей на неудачливого директора средней школы и жалкую шестилетнюю девочку из Бразилии с испанским именем Хоакин; разорвав ошейник детства, Карлос отрекся от какого-либо насилия. Ненависть Кастанеды составилась из бесчисленных мелких оскорблений и глупых шуток над своими коллегами, друзьями и семьей.

0

3

Хотя Карлос страстно жаждет любви, его, судя по всему, не любит никто. Самым тяжелым чувством никем не любимого человека является беспомощность. “Мы растрачиваем вечность, как беспомощные младенцы.” — говорит Дон Хуан. Когда Карлос поймал кролика, Дон Хуан сказал, что этому кролику пришла пора умереть. Наблюдая за пойманным кроликом, Карлос чувствовал кроликом себя. “Этому кролику повезет,” — заявляет он. Пытаясь открыть клетку, он сворачивает кролику шею. “Я же сказал тебе, что его время истекло,” — прошептал Дон Хуан.

Точно таким образом взрослый Кастанеда убил маленького Арану, пытаясь освободить его от цепей прошлого. С этого времени и другие жертвы будут находить свой конец в этой ловушке; Дон Хуан называет это силой охоты. Карлос использует ловушки и голые руки для охоты на кроликов; Кастанеда использует истории и красивые жесты для охоты на людей. Его обаяние чрезвычайно характерно.

Он привлекает своей слабостью, смущением и наивностью. Он умеет льстить, особенно женщинам; скрутив Калифорнийский университет в бараний рог, он тем не менее восхваляет выдающиеся способности Майерхофф, проявляющиеся в борьбе с холодным, пугающим академическим миром: “Я на подобное неспособен,” — скорбит он, извращая истину ровно настолько, чтобы показать свою беспомощность. Лишь незначительное извращение вещей представляет собой одну из основных его методик: ловец душ становится ловцом духов, недумание превращается в неделание, и так далее.

Кастанеда отражает содержание ума своего собеседника. Прочитав где-то о том, что индейцы Яки используют дурман для полетов, Майкл Харнер рассказал об этом Кастанеде. Довольно скоро летные уроки с помощью дурмана преподает Карлосу Дон Хуан. Оборот, типичный для Кастанеды, но когда Харнер начал восхвалять такое совпадение, он не смог найти источника, из которого впервые узнал об этом факте. Обратив внимание на то, что он перечислил 37 прочих источников и лишь упомянул об утверждениях этнографов о том, что индейцы Яки не заболевают, используя дурман, я обвинил Харнера в сговоре с главным обманщиком.

Студент-антрополог Дэвид Кристи упорно требовал от Харнера ссылки на его источник, и Харнер обещал предоставить ее, когда найдет. Ссылка так и не появилась и Харнер выглядел еще более подозрительно, чем раньше. Наконец, эту ссылку нашел — и прислал мне — Ханс Питер Дуерр из Германии; это оказался туманный, непроверенный и опосредованный слух, опубликованный в Мадриде за шесть лет до полетов Карлоса. Харнер был вызволен из зеркального лабиринта и с него было снято подозрение в заговоре.

Кастанеда достаточно самоуверен. Он размашисто шагает по узкому лезвию, отделяющему правдоподобное от абсурдного, — заставляя читателя, идущего вслед за ним, крениться в один или другой бок. Почитайте приведенную ниже беседу с Теодором Рожаком, которая транслировалась по радио в 1968 году.

РОЖАК: Мне бы хотелось внести ясность в один момент, который удивил меня, когда я читал [в “Учении Дона Хуана“] о вашем личном опыте в использовании трав и грибов и о ваших разговорах с Доном Хуаном. Как вам удалось — чисто с технической точки зрения, — как вам удалось так хорошо запомнить происходившее в тех состояниях, которые занимали столь продолжительное время? Как вам удалось записать все это? [К его чести, Рожак только что наткнулся на одну из самых вопиющих недостоверностей полевых заметок Карлоса, но теперь обратите внимание, как искусно и ловко отвечает на вопрос наш мистификатор — в прямом эфире, в студии радиостанции, без возможности подготовить ответ и воспользоваться услугами монтажа. Я намеренно оставил в тексте все его запинки, чтобы вы могли представить себе звучание его ответа и отметили задержки для обдумывания.]

КАСТАНЕДА: Ну, это -э-только представляется сложным -э-поскольку одним из -э-элементов -э-процесса обучения [первая зацепка появляется, и он уже готов продолжать] является вспоминание всего, что ты когда-либо испытывал, с целью как можно более полных воспоминаний о происшедшем… ну, я -э- [Он раздумывает, стоит ли набираться наглости и сделать еще один шаг; в результате он решает рискнуть] мне приходилось делать умственные заметки [его ударение] всех этапов, всего, что я видел, -э-всех событий, который происходили во время этих состояний, скажем, расширенного сознания, или как еще назвать… и -э-потом мне было довольно легко перенести все это на бумагу -э-поскольку все они были -э- -э-тщательно -э- рассортированы, что-то вроде этого -э- -э- -э-у меня в голове. [Эта идея приходит ему в голову впервые; выдумка, родившаяся на лету.] То есть, -э-я отмечал все это, пока -э-этот опыт -э-протекал сам по себе, но потом во время вопросов и ответов [между Карлосом и Доном Хуаном], -э-я просто записывал их в блокнот. Во время беседы…

РОЖАК: О, так вы делали пометки прямо во время беседы…

КАСТАНЕДА: Ну, не с самого начала. В начале нашего знакомства я не делал заметок на ходу [он передумал] и записывал только украдкой. [Кастанеда переходит к пространному описанию того, как этнографы делают пометки на блокнотах, укрытых в кармане.]

К этому времени Рожак уже был достаточно отвлечен от своего основного вопроса и от несообразного ответа Кастанеды о том, что под воздействием наркотиков — которое временами тянулось по три дня — Карлос составлял нечто, именуемое умственными заметками и тщательно упорядочивал их в голове, пока у него не появлялась возможность извлечь их из памяти и перенести в свой блокнот. Рожак похвалил красноречие Дона Хуана.

Кастанеда согласился, сказав, что Дон Хуан “чрезвычайно творчески подходит к использованию слов”. Он добавил, что ему посчастливилось встретить учителя с такой же, как у него самого, склонностью к артистическим беседам. Тут Кастанеда уже начинает откровенно издеваться над Рожаком. “Дон Хуан” — заявляет он, — “сделал свою жизнь стратегической игрой. Он извлекает прок из всего, из чего только возможно.”

Магнитозапись беседы с Рожаком очень ярко демонстрирует мягкую гипнотичность рассуждений Кастанеды. “Тайм” назвала его устную речь “месмерической”. Он переключается от таинственности к откровенности во мгновение ока. Описывая свои отважные приключения, Кастанеда вызывает восхищение у молодежи. Добрые рассказы о развлечениях с сыном и младшим братом вызывают приятные впечатления у пожилых людей.

Интересно, что хотя Кастанеда был старше пятерых из восьми его покровителей в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, он притворялся, что на три года моложе самого младшего из них; впрочем, какой ученый муж почувствует угрозу со стороны забавного парня, называющего Виттгенштейна “Бикерстейном”? Эмоции разыгрываются Кастанедой чрезвычайно умело; Бракамонте вспоминает, как достоверно Арана умел изображать гнев, когда это было необходимо.

Манипулирование применяется по мере необходимости; сам Кастанеда писал: “При необходимости я вполне способен на лесть… на уступки, упрямство и гнев, а если все это не помогает, я начинаю хныкать и жаловаться.” Симпатия женщин вызывается рассказами о страданиях, горестях и беспомощности; ему удалось убедить Анаис Нин в том, что то, что она забрала рукопись “Учения Дона Хуана” в Нью-Йорк, “взволновало” Калифорнийский университет настолько, что ускорило издание книги; этот благородный поступок вызвал столь неправдоподобный результат.

Но самым основным и далекоидущим расчетом Кастанеды является пробуждение присущей всем нам тяги к мифам и волшебству. Подобно спиритисту, передающему понесшему тяжелую утрату родственнику сообщения от усопшего, Кастанеда передает нам добрые вести из идеального мира, который каждый хоть когда-нибудь мечтал посетить, пусть даже только в детстве.

“Я не могу описать то волнение, которое охватило меня, когда я читал его рукопись.” — рассказывает антрополог Эдмунд Карпентер. — “Каждые пять минут мне приходилось откладывать ее и прохаживаться по комнате, чтобы успокоиться.” Перенося Карпентера в мир поразительных полевых наблюдений, выстраивая шалаш для Марджори Дилл, показывая Глории Гарвин рисунки сновидящего и снящегося, сделанные Доном Хуаном, Кастанеда конструирует антураж своих иллюзий, которые ныне начинают таять, но в то время были захватывающими.

Иметь дело с обычными людьми и в то же время жить в сказочном мире — очень странная и остроумная форма изоляции от общества. Правда, игры с живыми людьми придают ей зловещий оттенок. Самыми частыми куклами становятся женщины, а самыми хрупкими — дети. Перед тем, как его унесли неподвластные Кастанеде силы, его маленький мальчик был ему “прежде всего” другом.

Это чрезвычайно трогательное проявление тоски, но что это за отец, если он способен рассматривать сына в первую очередь как друга, а уж потом — как ребенка? Превращение своего сына в вображаемого партнера по играм вряд ли означает серьезное отношение к родительскому долгу. Хотя сам Кастанеда настоял на его усыновлении, он не сдержал ни одного своего обещания, данного маленькому мальчику. Человек, неосознанно заставляющий своего сына переживать свое собственное несчастливое детство, обрекает себя на роль разочаровывающего отца.

Женщины в мире Кастанеды требовательны, переменчивы и ненадежны; они “заставляют страдать самыми невероятными способами”. Они иногда бывают полезными и приятными, но это никогда не длится долго; их присутствие нельзя выносить сколько-нибудь продолжительное время, и уж определенно, с ними невозможно делить крышу. Они становятся беременными, пухнут от этого, выглядят смехотворно толстыми и получают имя Ла Горда.

Когда ребенок рождается, он опустошает родителей. Дети отнимают у родителей их острие, высасывают из них энергию и разрушают иллюзии. Чтобы оставаться свободным и полным, нужно научиться не беспокоиться о них. Дон Хуан рассказал Ла Горде, что у Карлоса был маленький мальчик, которого он очень любил, и дочь, которую он никогда не видел; эти дети и были препятствием на его пути к спасению.

Поскольку он “сделал” ребенка женского пола, в Карлосе появилась дыра, и ему нужно было восстановить свою целостность. Методика абсолютно прозрачна. Соледад была счастливицей, потому что ее дочь умерла, и мать получила часть себя назад без каких-либо усилий; чтобы заполнить оставшуюся дыру, ей нужно было всего-то убить своего сына Паблито. До тех пор, пока она вновь не станет полной, она не сможет войти в мир, в который уходят маги вместо того, чтобы умереть.

В 1976 году повествования Кастанеды Ла Горда говорит, что Карлосу будет очень трудно расстаться со своей “бессмысленной привязанностью” к маленькому мальчику (который, кстати, всегда остается маленьким, несмотря на то, как стремительно текут года), а вот подрастающую дочь Карлоса, которую он ни разу не видел, отстранить очень легко. Однако в календарном 1975 году Кастанеда уже успел представить многим друзьям Эсперансу, называя ее своей дочерью.

Когда Рамона Дю Вент рассказала мне об этой смуглой испаноязычной девушке, я подумал, что все началось сначала: какая-то девочка из племени Чикано стала жертвой его очередной проказы и сейчас разыгрывает роль его дочки. Я спросил: “Она из племени Чикано?” — “Нет, она из Перу.” Это было уже слишком. Дочь в Перу непременно была бы обнаружена “Тайм”, или по крайней мере, журналом “Каретас”. “В это трудно поверить,” — сказал я. “Можете проверить мои слова. Поговорите с Райтом Деннисоном. Его друг знает эту девушку и ее мать, живущих в Лиме.”

Да уж, подумал я, Кастанеда просто неисчерпаем. Если Дю Вент решила, что я поверю в этот абсурд, она просто не знает Пути Белого Автора. В тот же день я долго беседовал с Деннисоном и его другом, Элинор Витт. Вот история, которую они рассказали:

В 1951 году, в бытность студентом Белляс Артес, Карлос Арана познакомился с Долорес, наполовину китаянкой, наполовину перуанкой, которая была на несколько лет моложе него. Совершенно невинная, она была настоящим кладом для юного сердцееда, которого Виктор Делфин будет вспоминать через 23 года как “первоклассного соблазнителя”. Когда Арана объявил о своих романтических чувствах, в Долорес всколыхнулись моральные принципы, но после того, как предложил ей руку и сердце, она успокоилась. Вскоре она сообщила ему о предстоящем рождении ребенка.

Примерно через месяц после этого Арана покинул страну. Из далекого Лос-Анджелеса он сообщил дражайшей супруге, что собирается учиться в Соединенных Штатах и не вернется в Перу, пока не закончит университет. Зарабатывая более чем достаточно, он не смог изыскать денег, чтобы поддержать Долорес, однако его письма к ней выражали бессмертную любовь и обещали, что очень скоро она сможет к нему присоединиться. Писал он до 1955 года. Поскольку латиноамериканская традиция считает женщину, даже бывшую замужем, неизбежно “попорченной”, если ее бросили, то жизнь Долорес была совершенно безрадостной, а ее дочь, Эсперанса, выросла в монастыре.

В 1973 году “Тайм” объявил, что один очень популярный североамериканский писатель на самом деле был Карлосом Араной из Перу. Мать и дочь прочитали эту историю, посмотрели на фотографии и поняли, что все это правда. Так, через 18 лет, нашелся пропавший отец Эсперансы. В мае 1975 года, переполненная надеждами, Эсперанса прилетает в Калифорнию, чтобы воссоединиться с драгоценным папашей. Встреча была счастливой. Он был очарователен, она — чрезвычайно взволнована. Он льстил ей, а она радовалась. Он предложил помощь, она приняла ее.

Он заявил, что ей необходимо учиться в колледже в США; она ответила, что это было бы просто замечательно. Когда она получила вызов из одного из западноамериканских колледжей, он настоял, чтобы она предпочла более близкий университет в Редлэндз; Эсперанса подчинилась. Он запретил ей рассказывать о нем для средств массовой информации; она дала такое обещание. В промежутке между ликованием и счастьем она поинтересовалась, почему он никогда не испытывал желания ее увидеть.

Он воспротивился, уверяя, что ужасно хотел ее увидеть, очень-очень сильно, что он только об этом и думал, и на самом деле — может, ей трудно будет в это поверить — он даже однажды приехал в Перу, чтобы повидаться с ней — она тогда была еще совсем ребенком, — и совершенно неожиданно увидел ее и маму гуляющими по рынку, и тогда его захлестнуло страшное чувство вины за то, что он оставил их, и он не смог заставить себя подойти к ним.

Тогда он начал красться за ними по рынку, скорбно наблюдая за ними на расстоянии, а потом улетел назад в Лос-Анджелес, потеряв все надежды когда-либо увидеть их вновь. Со слезами на глазах, Эсперанса рассказала отцу, как сильно она его любит; но про себя она подумала, что ее отец — довольно странный человек. Через две недели экстатического счастья в Калифорнии Эсперанса полетела назад в Перу, где ее ожидало горькое разочарование.

От Кастанеды пришло письмо. План с колледжем рухнул. Последующие письма Эсперансы остались без ответа. Она прекратила разговоры о своем отце, наказала Элинор Витт забыть, что когда-то ездила в Соединенные Штаты, вышла замуж за европейца и переехала в Европу. Долорес все еще живет в Перу и так никогда больше и не была замужем.

Правдива ли эта печальная история? К несчастью, она представляется вполне достоверной. Дю Вент, Деннисон и Витт — надежные и ответственные люди. Их свидетельства ни в чем не противоречат другим известным фактам. Официальные архивы Перу удостоверяют и этот брак, и его расторжение. Отца и дочь видели вместе в Беркли и Лос-Анджелесе.

В своей неподражаемой, опосредованной манере, историю подтверждает и сам Кастанеда, ретроспективно рассказывающий, что у Карлоса была взрослая дочь, которую он ни разу не видел, и таким образом волшебно возвращающий дочь, которую Кастанеда все-таки видел, к ее прежнему состоянию загадочности и недостпуности. Хотя Карлос был шокирован концепцией Ла Горды о том, что маг должен убивать своих детей, чтобы вернуть себе полноту, Кастанеда достаточно много распространяется об этой жуткой необходимости.

Дочь, несуществующая для Кастанеды, могла удержать Карлоса от перехода в иной мир, где пребывают бессмертные маги. Необходимо было сделать выбор между мирами, и Кастанеда сделал этот выбор. Если он и чувствовал какие-то угрызения совести от того, как непринужденно расправился со своим ребенком, то вполне мог утешаться афоризмом Дона Хуана: “Когда человек выходит на путь знания, он уже не несет ответственности за то, что может случиться с его близкими.”

Когда я спросил Барбару Майерхофф, что Кастанеда и Рамон увидели друг в друге, она ответила: “Себе подобного.” Она имела в виду, тех, кто смеется над нелепостями этого мира с некоего возвышенного положения в ином мире, однако между этими двумя людьми существует также и решающее различие. Шаманы охотятся на силу, чтобы направлять свое племя, лечить своих близких и кормить свои семьи; маги, подобные Дону Хуану и Карлосу, не имеют ни племени, ни близких, не семьи. На этой земле Кастанеда не принадлежит никакому сообществу. Как выразился фон Франц, он “он одинокий внесоциальный охотник за загадочностью”.

С восьмилетнего возраста он пробивал себе дорогу к благосостоянию и известности, рассказывая выдуманные истории и отрезая себя от окружающих человеческих существ. Теперь он достиг своих целей и пришла пора попытаться восполнить тот ущерб, который он нанес другим, устремившись к успеху, но он уже не в состоянии изменить своим привычкам. Насколько просто было бы обеспечить надежную помощь и бескорыстную любовь своему применому сыну, который был не только ребенком, но и его другом! Но он этого не делает.

Как приятно было бы осчастливить умную, прилежную и обожающую его девушку, всего лишь исполнив несколько скромных обещаний и оставаясь более или менее доступным. Оказалось, что это тоже невозможно. Неординарный ум отца занимают совершенно иные проблемы, такие как возвращение целостности за счет детей, которые ее похитили; как восхищенное созерцание (в то время как одинокий ребенок рассматривает насекомых, ползающих по траве) “самого прекрасного и совершенного творения, какое только можно себе представить” — маленького гнезда красных муравьев Дона Хуана.

Творящий свою карьеру мистификатор обладает всеми способностями, необходимыми для традиционных способов продвижения, но он не желает подчиняться общественным законам и неспособен общаться с друзьями в каком-либо стиле, отличном от насмешек. В его репертуаре напрочь отсутствуют социальные обязательства и взаимное доверие между людьми. Любовь и самопожертвование ему непонятны.

Их отсутствие означает, что он всегда остается посторонним, бессовестно манипулирует людьми и событиями, искажает и скрывает любую информацию. Наградой ему служат гордость своим тонким умом и ощущение личной власти. Побочными эффектами становятся изоляция, холод и необходимость быть всегда начеку. Предлагая тем, кто считал его самым близким в жизни человеком, слишком мало правды и слишком много лжи, охотник за личной силой с поразительным мастерством и безупречным намерением выстраивает вокруг себя ловушку — настолько прочную, что ему не вырваться из нее уже никогда. Изредка в нее попадают кролики и некоторое время корчатся в ее сетях, но бенефактор, способный открыть ее снаружи, никак не появляется.

Впрочем, это не совсем верно. 24 февраля 1977 года я направил Кастанеде письмо с предложением сотрудничества в написании книги о нем. При всех обстоятельствах, это был совершенно наивный поступок, поскольку Кастанеда никогда не сотрудничает с учеными, желающими писать о нем, а я являюсь последним из тех, кто может претендовать на подобное сотрудничество.

В 1974 году, будучи в то время горячим поклонником Кастанеды, Дэниел Ноэл написал работу, анализирующую его вклад в литературу, которая совершенно не касалась вопроса, являются его книги документальными или художественными. “Уорнер Пэйпебэк Лайбрири” приняла рукопись Ноэла для публикации, но когда из “Уорнера” обратились к издательству “Саймон энд Шустер” за разрешением на цитирование отрывков из книг о Доне Хуане, оттуда ответили, что Кастанеда вообще запретил какое-либо цитирование.

Исследовательское эссе Ноэла, которое ни подменяло труды Кастанеды, ни пыталось отхватить часть его популярности на рынке, было вполне допустимо по меркам закона об авторских правах. Любой сомневающийся может убедиться в этом, рассмотрев последствия того, что любой автор способен остановить публикацию обычной научной и литературной критики, просто запретив цитировать свои работы — подобный иммунитет к критике никогда не мог бы стать предметом закона Конгресса.

Большинство издательств, однако, придерживаются сверхзаконной джентльменской порядочности, всегда официально испрашивая подобного разрешения. Разумеется, в большинстве случаев такое согласие следует без каких-либо сложностей, однако личность вроде Кастанеды способна манипулировать им, чтобы воспрепятствовать обычному критическому процессу. Ноэл написал Кастанеде с уверенностью в скором разрешении неожиданного конфликта. Кастанеда позвонил ему и сообщил, что в возникновении проблемы виноват не он, а “Саймон энд Шустер”.

“Саймон энд Шустер” заявило: “Решение доктора Кастанеды не было отменено.” В четырех последующих сводящих с ума телефонных разговорах Кастанеда рассказал, что попытается ходатайствовать о разрешении в “Саймон энд Шустер”, однако объяснил, что контракт с этим издательством предоставляет ему слишком слабое право голоса — это утверждение Ноэл нашел совершенно неудобоваримым. В конце концов, Ноэл просто забросил свой проект, так и не дознавшись, кто же именно отказал его прошению.

М. Д. Фабер тоже написал книгу о Кастанеде. Когда исполнительный издатель Фабера обратился в “Саймон энд Шустер”, он получил тот же самый отказ. Поскольку Фабер и Кастанеда были приятелями по Калифорнийскому университету в Лос-Анджелесе, Фабер черкнул старому другу письмо, в котором описал содержание своей книги — это было психологическое исследование отношений учителя и ученика — и попросил его снять свой запрет.

В то время Фабер считал, что маг был реальной фигурой и совершенно не понимал, с какой неохотой лже-ученик пойдет на любой критический психоанализ. Кастанеда не ответил на письмо. Фабер отправил еще несколько, на сей раз заказных, писем. Фабер писал телеграммы.

В результате Фаберу пришлось разделить свою книгу на три статьи (описание которых приведено в статье 38 этой книги), которые были последовательно опубликованы в 1977 году в журнале, редакторы которого оказались более простыми в отношении джентльменских правил честной игры книгоиздателей. Лишь присущая Фаберу деликатность не позволила ему распространить свое исследование на отказ Кастанеды как признака запутанности и антиобщественности его характера.

Обладая предупреждениями опыта Ноэла, я начал свое наступление на Кастанеду, заранее представляя, что на первые попытки вряд ли последует какая-либо реакция, не то что согласие, но кто-то должен был добиться такого разрешения, и мое положение было ненамного худшим, чем у другим. Основная часть моего письма звучала следующим образом:

Будучи в своем роде преданным поклонником Дона Хуана, я тем не менее нахожу Вашу личность более интересной. Несомненно, Вы являетесь одним из самых интригующих людей, который когда-либо возникали на литературной сцене — и особенно, в академической среде. Я бы поставил Вас даже впереди Б.Трэйвена, который тоже представляет собой захватывающий предмет для исследования.

Я убежден, что можно написать поразительную книгу, описывающую Вас с самых обычных точек зрения. Я подозреваю, что сами Вы вряд ли когда-то ее напишите, поскольку Вы слишком погружены в необычную реальность. Однако, Ваш вклад в подобную книгу стал бы неоценимым, учитывая, что полная ответственность за разделение этих реальностей лежала бы на ее авторе. Заголовок “Разговоры с Кастанедой” мог быть стать прекрасным названием для такой книги. Вы уже видели, на что я способен в отсутствие какой-либо помощи с Вашей стороны. Мне кажется, мы смогли бы продолжить работать вместе — при условии, что я не позволю Вам ускользнуть в щель между мирами.

Десять месяцев спустя вышло “Второе Кольцо Силы”. Уже знакомый с привычками Кастанеды, я старательно искал в ней ответ на свое письмо. Возможно, я его нашел:

“Маги никогда не помогают друг другу, как ты помог Паблито… [Дон Хуан] говорил, что у воина ни к кому нет сочувствия. Для него обладать состраданием означало, что ты втайне желаешь, чтобы люди становились подобными тебе, становились на твое место; рука помощи протягивается только с этой целью… Самым тяжелым для воина является позволить остальным быть, какие они есть… Безупречность воина заключается в том, чтобы позволить им это и поддерживать их такими, каковы они есть. Конечно же, это означает, что ты позволяешь им тоже быть безупречными воинами.”

Мне следовало сразу это сообразить. “Воин не ищет утешений” и не желает спасения от трубностей пути знания, даже если этот путь проложен по кругу вдоль стен ловушки. Маг есть мир в себе. Никто, даже другой маг, не способен ему помочь.

Пять лет Кастанеда и я вместе путешествовали по пути его аллегорий, хотя мы с ним никогда лично не встречались. Пора прощаться настала прежде, чем мы успели поздороваться. Я вступил на этот путь позже и схожу с него раньше. Карлосу предстоит еще долгое путешествие на пути к подлинному нагвализму; для окончательного оформления своего культа числом 13, Кастанеда напишет, по моей оценке, еще восемь книг; Арана исчезнет и никогда не возникнет вновь — этого мальчика окончательно скроет мужчина, которым он стал. Из троих заброшенных детей, лишь маленький Арана обречен на полное забвение.

Все эти грустные истории наиболее печальны именно по отношению к Кастанеде. Разумеется, он сам их себе рассказывает, ведь это единственное, что он умеет. Временами он сам рассуждает о бестелесности своих воображаемых попутчиков: “Мне показалось, что центром отдаления становлюсь я сам; я чувствовал себя так, словно Дона Хуана никогда не существовало; и когда я смотрел на него, он становился таким, каким на самом деле был — неясной тенью, промелькнувшей над холмами.”

Временами он жалуется на свое одиночество: “Дон Хуан не был в полном смысле сострадательным ко мне. Он уделял мне внимание, вот и все. Он просто не мог выразить какие-либо чувства, ибо мог лишь избражать обычные человеческие эмоции.” Тем не менее, он никогда не вырвется из своего крошечного особенного мира в большой мир с живыми людьми. Как сказал Дон Хуан, “Видящий уже не испытывает интереса к своим собратьям.”

Учитель и бенефактор Дона Хуана были людьми огромной личной силы, никогда не выходившими за пределы своих ограниченных взглядов на жизнь и так никогда и не добившимися полной целостности личности. Им было известно, что нужно делать, но они не смогли это совершить. Они понимали, что их лодка уже ушла. Они знали, что лишь смерть внесет в их жизнь существенное изменение.

“— Я все еще выгляжу как яйцо? — спросил Карлос.

— Нет. — сказала Ла Горда. — Ты выглядишь как надгробие.”

Воин всегда считает себя мертвым, поэтому ему нечего терять. Маги обеспечивают впечатление цели, но никогда не указывают на средства ее достижения. Судьба, постигшая учителя и бенефактора Дона Хуана, свалилась тяжким грузом на плечи самого создателя Дона Хуана. Очевидно, что ни он, ни кто-то другой не сможет ее изменить. Жизнь уже окончательно превратилась в аллегорию, и “нет никакого иного образа жизни.”

0


Вы здесь » Кастанеда форум Original » #Критика и разоблачения » Ричард де Милль » 43. Ричард де Милль. Портрет аллегориста